Смерть Александра Пушкина

На смертном одре

Пушкин Александр Сергеевич (рожд. 26 мая (6 июня) 1799 г. –  смерть 29 января (10 февраля) 1837 г.) – русский поэт. Дуэль (на пистолетах) между А. С. Пушкиным и Жоржем де Геккерном (Дантесом) произошла 27 января (8 февраля) 1837 г. на окраине Санкт-Петербурга, в районе Черной речки. На дуэли Пушкин был смертельно ранен и спустя 2 дня умер.

Смерть Пушкина описали многие из его современников, но подробней всех его друг, писатель Владимир Даль. 1837 год, 28 января – во второй половине дня Даль узнал о ранении Пушкина и поторопился к нему домой.

“У Пушкина,- вспоминал он,- нашел я уже толпу в передней и в зале; страх ожидания пробегал по бледным лицам. Доктор Арендт и доктор Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему, он подал мне руку, и улыбнувшись сказал: “Плохо, брат!” Я приблизился к одру смерти и не отходил от него до конца страшных суток. В первый раз он сказал мне ты,- я отвечал ему также, и побратался с ним уже не для здешнего мира.


Пушкин заставил всех присутствующих сдружиться с смертью – так спокойно он ожидал ее, так твердо был уверен, что последний час его ударил. Плетнев говорил: “Глядя на Пушкина, я в первый раз не боюсь смерти”. Больной положительно отвергал утешения наши и на слова мои: “Все мы надеемся, не отчаивайся и ты!” – отвечал: “Нет, мне здесь не житье; я умру да, видно, уже так надо”. В ночи на 29 он повторял несколько раз подобное; спрашивал, к примеру, который час? и на ответ мой вновь спрашивал отрывисто и с расстановкою: “Долго ли мне так мучиться? пожалуйста, поскорей”.

Почти всю ночь держал он меня за руку, часто просил ложечку холодной воды, кусочек льда и всегда при этом управлялся своеручно – брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам снимал и накладывал себе на живот припарки, и всегда еще приговаривая: “Вот и хорошо, и прекрасно!” Собственно, от боли страдал он, по словам его, не столько, как от чрезмерной тоски, что нужно приписать воспалению брюшной полости… “Ах, какая тоска’ – восклицал он, когда припадок усиливался,- сердце изнывает!” Тогда просил он поднять его, поворотить или поправить подушку – и, не дав кончить того, останавливал как правило словами: “Ну, так, так, хорошо: вот и прекрасно, и довольно, теперь очень хорошо!” Вообще был он, по крайней мере в обращении со мною, послушен и поводлив, как ребенок, делал все, о чем я его просил.

Дуэль А. Пушкина с Дантесом

“Кто у жены моей?” – спросил он между прочим. Я ответил: много людей принимают в тебе участие- зала и передняя полны. “Ну, спасибо, – отвечал он,- однако же поди, скажи жене, что все, слава Богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят”.

С утра пульс был крайне мал, слаб, чист,- но с полудня стал он подниматься, а к шестому часу ударял сто двадцать в минуту и стад полней и тверже; в то же время начал показываться небольшой общий жар… Пульс сделался ровней, реже и гораздо мягче; я ухватился, как утопленник, за соломинку и, обманув и себя и друзей, робким голосом возгласил надежду. Пушкин заметил, что я стал бодрей, взял меня за руку и сказал: “Даль, скажи мне правду, скоро ли я умру?” – “Мы за тебя надеемся еще, право, надеемся!” Он пожал мне руку и сказал: “Ну, спасибо”. Но, по- видимому, он однажды только и обольстился моей надеждой; ни прежде, ни после этого он ей не верил; спрашивал нетерпеливо: “А скоро ли конец?” – и прибавлял еще: “Пожалуйста, поскорей!”

…В продолжение долгой, томительной ночи смотрел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти,- и не мог отбиться от трех слов из “Онегина”, трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах, в голове моей,- слова:

Ну, что ж? – убит!
О! сколько силы и красноречия в трех словах этих! Они стоят знаменитого шекспировского рокового вопроса “Быть или не быть”. Ужас невольно обдавал меня с головы до ног,- я сидел, не смея дохнуть и думал: вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни; здесь, где душа рвется из тела, где живое, мыслящее совершает страшный переход в мертвое и безответное, чего не найдешь ни в толстых книгах, ни на кафедре!

Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои: “Терпеть надо, любезный друг, делать нечего; но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче”,- он отвечал отрывисто: “Нет, не надо, жена услышит и смешно же это, чтобы этот вздор меня пересилил!” Он не переставал по-прежнему дышать часто и отрывисто, его тихий стон замолкал на время вовсе.

Пушкин на смертном одре

Пульс стал упадать и в скором времени исчез совсем, и руки начали стыть. Ударило 2 часа пополудни, 29 января – и в Пушкине осталось жизни только на три четверти часа. Бодрый дух все еще сохранял могущество свое; изредка только полудремота, забвенье на несколько секунд туманили мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал и говорил: “Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, ну, пойдем”.

Опамятовавшись, сказал он мне: “Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко – и голова закружилась”. Раза два присматривался он пристально на меня и спрашивал: “Кто это, ты?” – “Я, друг мой”.- “Что это,- продолжал он,- я не мог тебя узнать”. Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и, протянув ее, сказал: “Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!” Я подошел к В.А.Жуковскому и графу Вельегорскому и сказал: отходит! Пушкин открыл глаза и попросил моченой морошки; когда ее принесли, то он сказал внятно: “Позовите жену, пусть она меня покормит”. Наталия Николаевна опустилась на колени у изголовья умирающего, поднесла ему ложечку, другую – и приникла лицом к челу мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал: “Ну, ничего, слава Богу, все хорошо”.

Друзья, ближние молча окружили изголовье отходящего; я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг будто проснулся, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он тихо произнес: “Кончена жизнь!” Я не дослышал и переспросил тихо: “Что кончено?” – “Жизнь кончена”, – отвечал он внятно и положительно. “Тяжело дышать, давит”, – были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу; руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни и колени также; отрывистое, частое дыхание изменялось более и более в медленное, тихое, протяжное; еще один слабый, едва заметный вздох – и пропасть необъятная, неизмеримая разделила живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти его”.

 

 


 

А.Лаврин

ред. shtorm777.ru