После смерти

Свидетельство из воспоминаний переживших смерть

«Я услышал, как врач сказал, что я умер, и тогда я почувствовал, как я начал падать или как бы плыть через какую-то черноту, некое замкнутое пространство. Словами это нельзя описать». «После вибрации и движения через длинное, темное пространство…» «Я находилась в узком тоннеле… Я начал входить в этот тоннель головой вперед, там было очень темно. Я двигалась через эту темноту вниз».

Вот еще свидетельство из воспоминаний реанимированных:

«Я почувствовал, что парю над собственным телом, видел его, старался управлять им, но оно не реагировало. Затем я втянулся в какое-то круговращение, что-то наподобие русских горок на ярмарках. Это было ужасно. Я слышал вопли, пронзительный свист, резкую, диссонирующую музыку. Я не знал, как из этого вырваться. Кошмар!» После он неожиданно успокоился: ему казалось, что он видит черную дыру – вход в какой-то тоннель и что его «неумолимо тянуло в этот тоннель… Я вплыл внутрь и двигался дальше вслепую».

Подобного рода свидетельств существует весьма много. И снова воспоминаниям этим, оказывается, есть аналогии в сообщениях прошлого, где содержатся описания пребывания по ту сторону жизни. Так, нганасанам, живущим в Туруханском крае, хорошо знакома практика шаманистских путешествий в потусторонний мир. Там тоже упоминается путь через совершенно темный узкий проход. (По нему движется душа, когда ее увозит упряжка в мир предков.) Путь на «тот свет» через темный тоннель известен и у зырян.

Ощущения, образы посмертного состояния неизбежно проходят сквозь призму предшествующего опыта, через реалии той или иной культуры. Соответственно эти переживания выражаются на языке этого опыта, этой культуры. Отсюда и то, что у туруханских нганасанов душу везут олени, и такая, кстати, деталь, как то, что стены темного, узкого тоннеля состоят из снега.


Логично поэтому, что в древневавилонском тексте долгий посмертный путь души проходит через пустыни, а в русских народных причитаниях это путь «по лесам, да по дремучим, по болотам, по седучим, по ручьям, по прегрубым…».

Как подчеркивает один из исследователей, сам опыт посмертного состояния не зависит от веры или системы культуры, к которой принадлежит человек. Но система культуры, ее символы накладывают отпечаток на образы этого опыта.

Ощущение движения, прохождение через темный тоннель, об этом говорит каждый третий-четвертый реанимированный, сохранивший память о своем посмертном состоянии.

Во многих случаях реанимированные вспоминают о каком-то свете, как бы ожидающем в конце тоннеля. «Понемногу я начал различать в глубине слабый белый свет. Он становился все ярче, сильнее, резче. Я был ослеплен этим светом – и в то же время меня влекло к нему, как мотылька к оконному стеклу». (Из воспоминаний реанимированного.) Каннингам, тоже говорит о пути через мрак к свету. Часто свет этот персонифицирован, наделен чертами личности. (В древнерусских представлениях, к примеру, в конце пути, «мытарств», душа встречает Бога.) Во всех случаях в конце пути как итог движения – встреча со светом. «Где светит свет, туда стремлюсь я» (Риг-Веда, Индия). У зырян это солнце, яркий солнечный свет. Иногда свет этот может быть связан с образом двери: «Из-под двери шел очень яркий свет». Любопытно, что символ этот – света и двери – присутствует и в воспоминании блаженной Федоры о посмертном ее состоянии: «Небесные врата были как будто из светлого кристалла и дивно сияли».

Довольно небезынтересным, как представляется мне, еще одно свидетельство, которое хочу я привести здесь. Произошло событие, о котором я собираюсь рассказать, в одном из провинциальных русских городов в конце прошлого столетия. Главное действующее лицо, К. Икскуль, после того, что с ним случилось, по прошествии некоторого времени удалился в монастырь. Предоставим, впрочем, слово ему самому. (Привожу его рассказ с сокращениями.)

«…Случилось мне по делу службы попасть в К. и заболеть серьезно. Так как ни родных, ни даже своей прислуги в К. у меня не было, то и пришлось лечь в больницу. Доктора определили у меня воспаление легких».

К. Икскуль подробно описывает течение болезни. На протяжении нескольких дней держалась высокая температура, затем она неожиданно упала, видно, наступил кризис. «Помню, а часов окало четырех я почувствовал как бы легкий озноб и, желая согреться, плотно увернулся в одеяло и лег было в постель, но мне вдруг сделалось очень дурно. Я позвал фельдшера; он подошел, поднял меня с подушки и подал мешок с кислородом, где-то прозвенел звонок, и через несколько минут в мою палату вошел старший фельдшер, а затем один за другим оба наших врача. В другое время такое необычайное сборище всего медицинского персонала и быстрота, с которой собрались они, смутили бы меня, но сейчас я отнесся к этому абсолютно равнодушно, словно оно и не касалось меня.

Странная перемена произошла вдруг в моем настроении! За минуту перед тем жизнерадостный, я теперь, хотя и видел и отлично понимал все, что происходило вокруг меня, но к всему этому у меня вдруг явилась такая непостижимая безучастность, такая отчужденность, какая, думаю, совсем даже и не свойственна живому существу.

Я видел, к примеру, как доктор протягивал руку и брал меня за пульс – я и видел и понимал, что он делает, но прикосновений его не чувствовал. Я видел и понимал, что доктора, приподняв меня, все что-то делали и хлопотали над моей спиною, с которой, вероятно, начался у меня отек, но что делали они – я ничего не чувствовал, и не потому, что в самом деле лишился способности ощущать, но потому, что меня нисколько не интересовало это, потому, что, уйдя куда-то глубоко внутрь себя, я не прислушивался и не следил за тем, что делали со мной.

Во мне как бы вдруг обнаружилось два существа: одно – скрывшееся где-то глубоко и главнейшее; другое внешнее и, как видно, менее значительное; и вот теперь будто связывавший их состав выгорел и расплавился и они распались, а сильнейшее чувствовалось мною ярко, определенно, а слабейшее стало безразлично. Это слабейшее было моим телом.

Могу представить себе, как, может быть, всего несколько дней тому назад, был бы поражен я открытием в себе этого неведомого мною дотоле внутреннего моего существа и сознанием его превосходства над той, другою моей половиной, которая по моим понятиям и составляет всего человека, но которого я теперь почти не замечал.

Вот врач задал мне вопрос; я слышу и понимаю, что он спрашивает, но ответа не даю, не даю потому, что мне незачем говорить с ним. А ведь он хлопочет и беспокоится обо мне же, но о той половине моего „я“, которая теперь утратила всякое значение для меня, до которой мне нет никакого дела.

Я вдруг ощутил, что меня с неудержимой силой потянуло куда-то вниз. В первый момент это ощущение было похоже на то, как бы к всем членам моим подвесили тяжелые, многопудовые гири…

И однако, как ни сильно было это ощущение, но не препятствовало мне думать и осознавать все; я осознавал и странность этого моего положения, помнил и осознавал действительность, то есть что я лежу на кровати, что палата моя на втором этаже, что подо мною такая же комната, но в то же время по силе ощущения я был уверен, что, будь подо мною не одна, а десять нагроможденных одна на другую комнат, все это мгновенно расступится предо мною, чтобы пропустить меня… Куда?

Куда-то дальше, глубже, в землю.

Именно в землю, и мне захотелось лечь на пол, и я сделал усилие и заметался.

– Агония, – услышал я произнесенное надо мной врачом слово.

Значение слышанного мною слова „агония“ было вполне понятно для меня, но во мне как-то так перевернулось теперь, от моих отношений, чувств и до понятий включительно.

„Нет, весь я не уйду, не могу“, – чуть ли не громко крикнул я и сделал усилие, чтобы освободиться, вырваться от той силы, что влекла меня, и вдруг почувствовал, что мне стало легко.

Я открыл глаза, и в моей памяти с совершенною ясностью до малейших подробностей запечатлелось все, что видел я в ту минуту.

Я увидел, что стою один посреди комнаты; вправо от меня, обступив что-то полукругом, столпился весь медицинский персонал: заложив руки за спину и пристально глядя на что-то, чего мне за их спинами не было видно, стоял старший врач, подле него, слегка наклонившись вперед – младший; старик фельдшер, держа в руках мешок с кислородом, нерешительно переминался с ноги на ногу, по-видимому, не зная, что делать ему теперь со своей ношей, отнести ли ее или она может еще пригодится; а молодой, нагнувшись, поддерживал что-то, но мне из-за его плеча виден был только угол подушки. Я подвинулся и глянул туда, куда глядели все.

Там на койке лежал я!

Не помню, чтобы я испытал что-либо похожее на страх при виде своего двойника; меня охватило только недоумение: как же так? Я чувствовал себя здесь, а между тем и там тоже я.

Я оглянулся на себя, стоящего посреди комнаты. Да, это, вне всякого сомнения, был я, точно такой же, каким я себя знал.

Я захотел осязать себя, взять правой рукой за левую: мои руки прошли насквозь, попробовал охватить себя за талию – руки снова прошли через мой корпус, как по пустому пространству.

Что же произошло со мной?

Я позвал доктора, но атмосфера, в которой я находился, оказалась совсем непригодною для меня: она не восприняла и не передала звуков моего голоса, и я понял полную разобщенность со всем окружающим, свое странное одиночество, и панический страх охватил меня.

– Нет, ничего тут не поделать! Все кончено – безнадежно махнув рукой, сказал в это время младший доктор и отошел от койки, на которой лежал другой я.

Мне стало невыразимо досадно, что они все толкуют и хлопочут над тем моим „я“, которого я совершенно не чувствовал, которое теперь совершенно не существовало для меня, и оставляют без внимания другого, настоящего меня, который все сознает и, мучаясь страхом неизвестности, ищет, требует их помощи».

Последующий опыт автора этих записок повторял то, о чем говорилось уже на этих страницах: быстрое движение через невообразимые пространства к свету.

«…Я видел над собою яркий свет; он походил, как казалось мне, на солнечный, но был гораздо сильней его.

Там, вероятно, какое-то царство света.

„Да, именно царство, полное владычество света“, предугадывая каким-то особым чувством еще не виденное мною, думал я, – потому что при этом свете нет тени.

„Но как может быть свет без тени?“ – сейчас же выступили с недоумением мои земные понятия.

И вдруг мы быстро внеслись в сферу этого света, и он буквально ослепил меня. Я закрыл глаза, поднес руки к лицу, но это не помогло, так как руки мои не давали тени. Да и что могла значить подобная защита!

Невозможность видеть, смотреть, увеличивала для меня страх неизвестности, естественной при нахождении в неведомом мне мире, и я с тревогой размышлял: „Что же будет дальше? Скоро ли минем мы эту сферу света и есть ли ей предел, конец?“ Но случилось другое. Величественно, без гнева, но властно и непоколебимо сверху раздались слова:

– Не готов!

И затем… затем мгновенная остановка в нашем стремительном полете вверх, и мы быстро начали спускаться вниз… Вот и памятное мне здание больницы. Так же, как и прежде, через стены здания и закрытые двери был внесен я в какую-то совершенно неизвестную мне комнату. В комнате этой стояло в ряд несколько окрашенных темною краской столов, и на одном из них, покрытом чем-то белым, я увидел лежащего себя или, вернее, мое мертвое, окоченевшее тело.

Неподалеку от моего стола какой-то седенький старичок в коричневом пиджаке, водя согнутою восковой свечкой по строкам крупного шрифта, читал Псалтырь, а по другую сторону на стоявшей вдоль стены черной лавке сидела, очевидно, уже извещенная о моей смерти и успевшая приехать моя сестра и рядом с ней, нагнувшись и что-то тихо говоря ей, – ее муж».

Очнулся он в больничной палате на койке, окруженный недоумевающими и растерянными докторами. «У ног моей койки, – продолжает свой рассказ К. Икскуль, – одетая в траурное платье, с бледным взволнованным лицом, стояла сестра моя, подле нее зять, из-за плеча сестры выглядывало более других спокойное лицо больничной сиделки, а еще дальше за нею виднелась уже вовсе перепуганная физиономия нашего молодого фельдшера».

Для недоумения и растерянности у докторов действительно были все основания. Не каждый день умерший, которого поместили в ледяную мертвецкую и пробывший там полтора суток, сам по себе неожиданно возвращается к жизни. Недоумение их возросло еще больше, когда недавний покойник поведал им не только, что происходило и говорилось в палате после смерти его, но и описал в деталях внутренность мертвецкой, где пролежал он все время, до минуты, когда тело его, не приходя еще в сознание, явило признаки возвращения к жизни шумным дыханием.

Таким образом, способность видеть свое тело, чувство движения и свет в конце пути – этот опыт посмертных состояний повторяется, как мы видим, самым удивительным образом…

 


 

Александр Горбовский

ред. shtorm777.ru