Воспоминания из реанимации

Воспоминания из реанимации или по ту сторону

Одно из переживаний реанимированных связано с ощущением движения. «Я услышал, как врач сказал, что я умер, и тогда я почувствовал, как я стал падать или словно плыть через некую черноту, какое-то замкнутое пространство. Словами это не передашь». «После вибрации и движения сквозь длинное, темное пространство…» «Я оказалась в узком тоннеле… Я начала входить в этот тоннель головой вперед, там было очень темно. Я стала двигаться через эту темноту вниз».

Вот еще одно свидетельство из воспоминаний тех кто пережил клиническую смерть:
«Я ощутил, что парю над своим телом, видел его, попытался управлять им, но оно не реагировало. Потом я втянулся в некое круговращение, что-то наподобие русских горок на ярмарках. Это было ужасным. Я услышал вопль, пронзительный свист, резкую, диссонирующую музыку. Я не понимал, как мне из всего этого вырваться. Ужас!» Потом он неожиданно успокоился: ему показалось, что он видит черную дыру – вход в некий тоннель и что его «неудержимо тянуло в этот тоннель… Я вплыл внутрь и стал двигаться дальше вслепую».

Такого рода свидетельств существует множество. И снова таким воспоминаниям, оказывается, есть аналогии в сообщениях прошлого, где имеются описания пребывания по ту сторону жизни. Так, нганасанам, проживающим в Туруханском крае, хорошо известна практика шаманистского путешествия в загробный мир. Там также есть упоминания о пути через абсолютно темный узкий проход.
(По нему продвигается душа, когда ее увозит упряжка в мир предков.) Путь на «тот свет» сквозь темный тоннель известен и у зырян.

Ощущения, образы в посмертном состоянии неизбежно проходят сквозь призму предшествующего опыта, через реалии той или иной культуры. Соответственно такие переживания выражаются на языке этого опыта, этой культуры. Отсюда и то, что у туруханских нганасанов перевозкой души занимаются олени, и такая, кстати, деталь, как то, что стены темного, узкого тоннеля состоят из снега.

Логично, что в древневавилонских текстах долгий посмертный путь души лежит через пустыни, а в русских народных причитаниях это путь «по лесам, да по дремучим, по болотам, по седучим, по ручьям, по прегрубым…».

Как подчеркнул один исследователь, сам опыт посмертного состояния не зависит от веры или системы культуры, к которой принадлежат люди. Но система культуры, ее символы накладывают отпечаток на образ такого опыта.

Ощущения движения, прохождения сквозь темный тоннель называет каждый третий-четвертый реанимированный, который сохранил память о посмертном своем состоянии.

Во многочисленных случаях реанимированные рассказывают о каком-то свете, как бы ожидающим в конце тоннеля. «Понемногу стал различать в глубине слабый белый свет. Он делался все ярче, сильней, резче. Меня ослеплял этот свет – и в то же время меня неумолимо влекло к нему, как мотылька на оконное стекло». (Воспоминания реанимированного.)  О пути через мрак к свету, упоминают довольно часто. Нередко свет этот персонифицирован, наделен чертами личности.

В древнерусских преданиях, к примеру, в конце пути, «мытарств», душа встречает Бога. Во всех случаях в конце тоннеля как итог движения – встреча со светом. «Где светит свет, туда стремлюсь я» (Риг-Веда, Индия). У зырян это солнце, яркий солнечный свет. Порой этот свет может быть связан с образом двери: «Из-под двери шел очень яркий свет». Любопытно, что символ этот – света и дверь – есть и в воспоминании блаженной Федоры о посмертном ее состоянии: «Небесные врата были как будто из светлого кристалла и дивно сияли».

Весьма небезынтересное, на мой взгляд, еще одно свидетельство, которое я приведу дальше. Событие, о котором хочу я рассказать, произошло в одном провинциальном русском городе в конце XIX столетия. Главное действующее лицо, К.Икскуль, после произошедшего с ним, по прошествии некоторого времени ушел в монастырь. Вот его рассказ с сокращениями:


«…Довелось мне по делу службы попасть в К. и заболеть серьезно. Так как ни родственников, ни даже своей прислуги в К. у меня не было, то и довелось лечь в больницу. Доктора определили у меня воспаление легких».

К.Икскуль в подробностях описывает ход болезни. В течении нескольких дней держалась высокая температура, потом она неожиданно упала, вероятно, наступил кризис. «Помню, я часов окало четырех я ощутил как бы легкий озноб и, намереваясь согреться, плотно увернулся в одеяло и лег было в постель, но мне внезапно сделалось очень дурно.

Я позвал фельдшера; он подойдя поднял меня с подушки и подал мешочек с кислородом, где-то послышался звонок, и спустя несколько минут в мою палату зашел старший фельдшер, а после один за другим оба наших врача. В другое время это необычное сборище всего медицинского персонала и та быстрота, с которой они собрались, смутили бы меня, но теперь я отнесся к этому абсолютно равнодушно, будто оно вовсе касалось меня.

Странная перемена неожиданно случилась в моем настроении! За минуту до этого жизнерадостный, я теперь, хоть и видел и хорошо понимал все происходящее вокруг меня, однако ко всему этому у меня вдруг появилась такая непостижимая безучастность, такая отчужденность, какая, думается, вовсе даже и не свойственна живому существу.

Я видел, к примеру, как доктор протянув руку брал меня за пульс – я и видел и осознавал, что он делает, но прикосновений его не почувствовал. Я видел и понимал, что доктора, приподняв меня, все что-то делали и хлопотали над моей спиной, с которой, возможно, начался у меня отек, но что делали они – я ничего не чувствовал, и не потому, что в действительности потерял способность ощущать, но потому, что меня ничуть не интересовало это, потому, что, уйдя куда-то глубоко внутрь себя, я не прислушивался и не следил за тем, что делали они.

Во мне как бы внезапно обнаружилось два существа: одно – скрывавшееся где-то глубоко и главнейшее; другое внешнее и, вероятно, менее значительное; и вот теперь будто связывавший их состав выгорел и расплавился и они распались, а сильнейшее чувствовалось мной ярко, определенно, а слабейшее стало безразличным. Этим слабейшим было мое тело.

Могу представить себе, как, возможно,  всего несколько дней тому назад, был бы поражен я открытием в себе этого неведомого мной ранее внутреннего моего существа и осознанием его превосходства над той, другою моей половиной, которая по моим понятиям и составляла всего человека, но которого я теперь почти не замечал.

Вот доктор задает мне вопросы; я слышу и понимаю, что он спрашивает, но не отвечаю, не отвечаю потому, что мне незачем говорить с ним. А ведь он хлопочет и беспокоится обо мне же, но о той половине моего „Я“, которая теперь потеряла всякое значение для меня, до которой мне нет никакого дела.

Внезапно я почувствовал, что меня с невероятной силой потянуло куда-то вниз. В первый миг это ощущение походило на то, как бы к всем членам моим подвесили тяжелые, многопудовые гири…

Но все-же, каким ни сильным было это ощущение, но не препятствовало мне думать и осознавать все; я осознавал и странность этого моего положения, помнил и осознавал действительность, то есть что я лежу на койке, что палата моя во втором этаже, что подо мной такая же комната, но в то же время по силе ощущений я был убежден, что, будь подо мною не одна, а 10 нагроможденных одна на другую комнат, все это моментально расступится предо мной, чтоб пропустить меня… Куда?
Куда-то дальше, глубже, в землю. Именно в землю, и мне хотелось лечь на пол, и я сделал усилие и заметался.

– Агония, – услыхал я сказанное надо мной доктором слово.
Значение услышанного мной слова „агония“ было вполне понятно для меня, но во мне все как-то так перевернулось теперь, от моих отношений, чувств и до понятий включительно.

„Нет, весь я не уйду, не могу“, – чуть ли не громко крикнул я и сделал усилие, чтоб освободиться, вырваться от той силы, что влекла меня, и вдруг ощутил, что мне стало легко.

Я открыл глаза, и в моей памяти с совершенной ясностью до мельчайших подробностей запечатлелось все, увиденное в ту минуту.
Я видел, что стою один посреди комнаты; справа от меня, обступив что-то полукругом, толпился весь медицинский персонал: заложив руки за спину и пристально глядя на что-то, чего мне за их спинами не было видно, стоял старший врач, рядом с ним, слегка наклонившись вперед – младший; старик фельдшер, держа в руке мешочек с кислородом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, как видно, не зная, что делать ему теперь со своей ношей, отнести ли ее или она может еще пригодиться; а молодой, нагнувшись, поддерживал что-то, но мне из-за его плеча виден был только угол подушки.
Я подвинулся и глянул туда, куда глядели все.
Там на койке лежал я!

Не припомню, чтобы я испытал что-то похожее на страх при виде своего двойника; меня охватило лишь недоуменье: как же так? Я чувствовал себя здесь, а между тем и там также я.

Я оглянулся на себя, стоящего посреди комнаты. Да, вне всякого сомнения это, был я, точно такой же, каким я знал себя.
Я захотел осязать себя, взять правой рукой за левую: мои руки прошли насквозь, попытался охватить себя за талию – руки вновь прошли через мой корпус, как по пустому пространству.
Что же произошло со мною?

Я позвал доктора, но атмосфера, в которой я пребывал, оказалась вовсе непригодной для меня: она не восприняла и не передала звуки моего голоса, и я осознал полнейшую разобщенность со всем что окружало меня, свое странное одиночество, и панический страх охватил меня.

– Нет, ничего тут не поделать! Все кончено – безнадежно махнув рукой, сказал в это время младший доктор и отошел от койки, на которой находился другой я.

Мне сделалось невероятно досадно, что они все толкуют и хлопочут над тем моим „Я“, которого я абсолютно не чувствовал, которое теперь вовсе не существовало для меня, и оставили без внимания другого, настоящего меня, который все осознает и, мучаясь страхом неизвестности, ищет, требует их помощи».

Дальнейший опыт автора этих записок повторял сказанное уже выше: быстрое движение через невообразимое пространство к свету.

«…Я увидел над собой яркий свет; он походил, как казалось мне, на солнечный, но был гораздо сильней его. Там, вероятно, какое-то царство света. Да, именно царство, полное владычество света, предугадывая неким особенным чувством еще не виденное мной, думал я, – потому как при этом свете нет тени.

„Но как может быть свет без тени?“ – сразу же выступили с недоумением мои земные понятия.
И вдруг мы быстро внеслись в сферу этого света, и он буквально ослепил меня. Я закрыл глаза, поднес руки к лицу, но это не помогало, так как руки мои не давали тени. Да и что значила такая защита!

Невозможность видеть, смотреть увеличивала для меня страх неизвестности, естественной при нахождении в неведомом мне мире, и я с тревогой думал: „Что ж будет далее? Скоро ли минуем мы эту сферу света и есть ли ей предел, конец?“ Но произошло другое. Величественно, без гнева, но властно и непоколебимо сверху раздались слова:
– Не готов!

И потом … потом моментальная остановка в нашем стремительном полете ввысь, и мы быстро начали опускаться вниз… Вот и памятное мне больничное здание. Так же, как и ранее, через стены здания и закрытые двери был внесен я в какую-то абсолютно неизвестную мне комнату. В комнате этой стояло в ряд несколько окрашенных темной краской столов, и на одном из них, покрытым чем-то белым, я увидал лежащего себя или, верней, мое мертвое, окоченевшее тело.

Недалеко от моего стола какой-то седой старичок в коричневом пиджаке, водя согнутою восковой свечкой по строкам крупного шрифта, читал Псалтырь, а по другую сторону на стоявшей вдоль стены черной лавке сидела, вероятно, уже извещенная о моей смерти и успевшая приехать моя сестра и рядом с ней, нагнувшись и что-то тихо говоря ей, – ее муж».

Очнулся он в больничной палате на койке, окруженный недоумевающими и растерянными врачами. «У ног моей койки, – продолжал свой рассказ К.Икскуль, – одетая в траурное платье, с бледным взволнованным лицом, стояла сестра моя, подле нее зять, из-за плеча сестры выглядывало более других спокойное лицо больничной сиделки, а еще дальше за ней виднелась уже вовсе перепуганная физиономия нашего молодого фельдшера».

Для недоумения и растерянности у врачей в действительности были все основания. Не каждый день умерший, отправленный в ледяную мертвецкую и пролежавший там полтора суток, сам по себе неожиданно возвращается к жизни. Недоумение их возросло еще больше, когда недавний покойник рассказал им не только, о происходящем и сказанном в палате после его смерти, но и описал в деталях внутренность мертвецкой, где пролежал он все время, до минуты, когда тело его, не приходя еще в сознание, явило признаки возвращения к жизни шумным дыханием.

Таким образом, возможность видеть свое тело, чувство движения и свет в конце пути – этот опыт посмертного состояния повторяется, как видим мы, самым удивительным образом.

Есть еще одна, группа посмертных переживаний. Здесь совпадение опыта переживших его и символов древнейших культур оказываются еще более полными.

Клинописные знаки на глиняных табличках Древнего Вавилона сохранили повесть о Гильгамеше, «все видавшем» (111 тысячелетие до н. э.). Труден и долог был путь Гильгамеша в царстве умерших: «…тяжела дорога, глубоки воды смерти, что ее преграждают».

Воды эти – мрачная река Хубур более поздней вавилонской традиции.
«„(Да) оставляют (нас) наши (пил) уходят дорогою смерти, Реку Хубур переходят“, – (как) говорят издревле».

Не эту ли реку на пути душ, идущих в загробный мир, упоминают и древнеегипетские тексты пирамид? В античном сознании ей соответствуют – Лета, Стикс и Ахерон. Эллизиум древних греков, Элизейские поля римлян, страна блаженных расположена была за водной преградой, по другую сторону реки. Она же, эта река, предстает на пути Энею, когда он направляется в страну мертвых (Вергилий, «Энеида»).
«К берегу страшной реки стекаются толпы густые, Жены идут, и мужи, и героев сонмы усопших».

О том же, о некой водной преграде, которую необходимо перейти душам на своем пути, повествует и более ранний источник – изображения на саркофагах этрусков.

Как и другие переживания посмертного опыта, образ этот не ограничивается каким-то одним ареалом, одной культурой. Души китайских праведников, только преодолев воды, могут достичь островов Блаженных. О загробной реке Сандзу говорят буддисты Японии. Через воды загробной реки проходит путь в страну мертвых у даяков (Индонезия). Аборигены Австралии полагают, что души умерших ждут «Бесконечные воды (река)» – так называется у них Млечный Путь. Река окружает мир ушедших и у ацтеков. Чтобы достичь его, надо перейти ее воды.

Эту же реку мы встречаем и в шаманизме. Шаману, когда он отправляется в мир предков, также приходится переходить ее, причем два раза – на пути туда и возвращаясь. Есть этот образ и в славянских погребальных обычаях, и в русских народных причитаниях – река, которую переходит душа в посмертном своем пути. В русских духовных стихах души умерших идут в загробный мир «через реку», «по воды». «Хождение Агапни в рай», апокриф XII столетия, также упоминает путь через воды.

Недуг томит три месяца в постели,
И смерти я как будто не боюсь.
Случайной гостьей в этом страшном теле
Я, как сквозь сон, сама себе кажусь.
А. Ахматова.

 


 

А.Горбовский

ред. shtorm777.ru