Цветы с кладбища

Цветы с кладбища — жизнь в обществе призраков

В Бабушкином доме на столе в вазе всегда стояли свежие цветы. И это благодаря тому, что Бабушка жила прямо за кладбищем.

— Ничто так не оживит комнату, как цветы, — любила говаривать Бабушка. — Эд, будь добр, сбегай-ка быстренько, посмотри и принеси мне что-нибудь красивое… Мне показалось, что я слышала шаги со стороны склепа Виверов… Ты знаешь, где это. Выбери несколько красивых, но только, пожалуйста, не бери лилий.

Эд тут же бежал, перелезал через ограду в глубине двора и прыгал через старую могилу Патнэма, на которой был покошенный крест. Он бегал по аллеям, выбирая кратчайшие пути между кустарниками и обегая статуи. Эду не было и 7 лет, а он уже знал все закоулки кладбища, потому как именно там после наступления ночи он играл в прятки со своими маленькими товарищами.

Эд любил кладбище. Кладбище было лучше, чем задний дворик, лучше, чем старый, обветшалый дом, в котором он жил со своей Бабулей. В четыре года он проводил большую часть своего времени, играя среди могил. Вокруг росли огромные деревья и кустарники, и много прекрасной зеленой травы, и тропинок, образовывавших прямо настоящий лабиринт среди могил и склепов. Над цветами постоянно летали и пели птицы. Было красиво и спокойно, и никто не присматривал и не беспокоил, не ругал… Но конечно при одном условии: нужно было так устраиваться, чтобы не быть замеченным Старым Гринча, сторожем. Но Старый Гринча жил в каменном доме у входа на другом конце большого кладбища.

Бабушка предостерегала Эда от Старого Гринча, советуя не попадаться на глаза сторожу на кладбище.

— Он не любит когда маленькие мальчишки приходят сюда играть, а особенности во время похорон. если посмотреть, как он на все реагирует, так можно было подумать, что кладбище и действительно ему принадлежит. Тогда как, если уж действительно разобраться во всем, мы единственные, кто имеет больше права пользоваться им, как нам того хочется! Иди туда и играй столько, сколько захочешь, Эд. Только смотри не попадись на глаза сторожу. В конечном счете, как я всегда говорю, молодым бываешь только раз.

Бабушка была великодушна, поистине великодушна. Она позволяла ему даже гулять допоздна и играть в прятки среди могил вместе со Сьюзи и с Джо. Надо сказать также, что она не сильно об этом беспокоилась, потому как это был вечер и у нее были гости. А когда был день Бабушка почти никогда никого не принимала. Лишь поставщика льда, мальчика от бакалейщика и временами почтальона… А тот, и вовсе, приходил всего один раз в месяц с денежным переводом, который посылала Бабушке пенсионная касса. А так днем в доме в основном были Бабушка и Эд.

Но уж вечерами как раз наоборот. Бабушка принимала гостей. Они никогда не приходили раньше ужина, а в основном прямо к восьми часам; и с наступление сумерек, они начинали прибывать. Иной раз по вечерам это была целая компания. В их числе почти всегда был господин Виллис, а также госпожа Кассиди и Сэм Гэйтс. Бывали также и другие, но именно этих троих Эд помнил лучше всего.

Господин Виллис был забавный человек: постоянно ворчливый, жалующийся на холод и всегда споривший с Бабушкой из-за того, что он называл «моя концессия».

— Вы даже и представить себе не можете, как здесь может быть холодно, — говорил он, усаживаясь в углу у огня и потирал руки. Мне кажется, с каждым днем все хуже и хуже. Заметьте, что я особенно не жалуюсь, потому как это не так уж и мучительно, как тот ревматизм, который у меня. Но они могли бы все же казаться меньшими скрягами, учитывая все те деньги, которые я им оставил. Они же выбрали себе что-то там из ели да еще отделанное блестящим хлопком, которое продержалось у меня не больше одной зимы.

О да! Это был скандалист, этот господин Виллис! Постоянно он надувал губы, и лицо его поэтому казалось состоящим из одних морщин. И у Эда никогда не получалось разглядеть его, потому что тотчас же после ужина, когда все гости переходили в салон, Бабушка выключала весь свет, довольствуясь только тем, который давал огонек камина. «Эти жалкие вдовьи деньги, которые мне посылают; это не так уж много для меня одной, не говоря уж о том, что со мной сирота!..»

— Надо экономить на электричестве, — говорила она Эду.

Эд был сиротой; он знал это, но это не пугало его.

— Думать, что я доведен до такого!.. — вздыхал господин Виллис. — Я, семья которого владела всем этим. Вот уже 50 лет, как все это превратили в луга и пастбища. Ты-то это знаешь, Хэн.

Хэннэ — это было имя Бабушки: Хэннэ Моз. А дедушку звали Роберт Моз. Умер он давно: погиб на войне, и где был похоронен, Бабушка вообще не знала. Но перед войной он построил для Бабушки этот дом, и у Эда было такое чувство, что именно этот факт приводил в ярость господина Виллиса.

— Когда Роберт захотел строиться, я дал ему участок, — жаловался господин Виллис. — Это сделано вполне законно, и возвращаться к этому не стоит. Но когда город отнял у меня все за какой-то кусок хлеба, это было абсолютно нечестно. И продажные адвокаты осмеливаются прибегать, чтобы лишить вас вашей же собственности, ко всяким историям насильственной продажи! Но так как мне все видится, то я за собой сохраняю право моральное. И не только на этот клочок пустяка, который они мне оставили, но на все.

— А что вы собираетесь делать? — осведомлялась госпожа Кассиди. — Прогнать нас?

И при этом она начинала смеяться, а Бабушкины друзья делали все тихо, будь они в радости или во гневе. Эд любил смотреть, как смеется госпожа Кассиди, потому что она была толстая и смеялась всем телом.

На госпоже Кассиди было очень красивое черное платье, всегда одно и то же; она была хорошо накрашена: красивая помада на губах и пудра на лице. Она постоянно разговаривала с Бабушкой о чем-то, что она называла вечной темой.

— Если и есть что-то, чему я не перестаю радоваться, так это моя вечная тема. Цветы так прекрасны… Они мне дали возможность выбрать те, которые я люблю больше всего. Они занимаются этим даже зимой. А кроме того, со мной они не скряжничали, как с господином Виллисом: это красное дерево, и все резное. Мне хотелось бы, чтобы вы увидели это. Они не смотрели на расходы, и скажу я вам, за это им очень благодарна. Да, чрезвычайно благодарна. Если бы в своем завещании я бы и обговаривала, чтобы они мне это сделали, я уверена, они бы мне памятник заказали. Но я полагаю, что вермонтский гранит более прост, более строг и в нем больше достоинства.

Эд не совсем понимал госпожу Кассиди, да и вообще он больше любил слушать Сэма Гэйтса. Сэм был единственным, к кому следовало проявлять внимание.

— Эй, сынок, — говорил он, — иди-ка сядь рядом со мной! Хочешь, я расскажу тебе о сражениях, сынок?

Сэм Гэйтс был молод и всегда улыбающийся. Когда он усаживался у камина, Эд садился к его ногам и слушал его потрясающие, восхитительные истории. Когда-то его звали Эйб, поскольку он был не председателем, а адвокатом в Спринфилде, в Иллинойсе. Ну и там у него была непрерывная война или еще там чего-то…


— Я хотел бы там пробыть до того времени, пока все это не кончится, — вздыхал Сэм Гэйтс. — Конечно, в шестьдесят четвертом и с той и с другой стороны все знали, как это закончится. После Гетисбега они все «влипли». И, по сути, наверное, хорошо было, что я не ввязался во все их сложности за Реконструкцию, как они это называли. Да, с одной стороны, скорее мне повезло. Не считая уж того, что мне не из-за чего было стареть, женившись и воспитывая семейство, чтобы, в конечном счете, закончить жизнь где-нибудь в уголке, пережевывая пищу беззубыми челюстями. А в общем-то все мы прибываем в один пункт, не правда ли, друзья?

И Сэм Гэйтс подмигивая скользил взглядом по присутствующим. Иной раз Бабушка после его высказываний начинала гневаться:

— Мне бы не хотелось, чтобы ты говорил такие вещи, когда тут тебя слушают маленькие ушки! И только потому, что ты любишь компанию и приходишь сюда, потому, что дом этот — частичка этих мест, это вовсе не значить, что ты должен вбивать подобные мысли в голову шестилетнего ребенка. Это — нехорошо!

Когда Бабушка не произносила более ни слова, это было признаком, что она была в гневе. А когда это случалось, Эд поднимался и уходил играть со Сьюзи и с Джо.

Мысленно возвращаясь к этому уже много лет спустя, Эд не мог вспомнить, когда он в первый раз начал играть со Сьюзи, с Джо. Он четко восстанавливал в памяти все моменты игры с ними, но вот другие детали ускользали от него: где они жили, кто были их родители, по какой причине они ждали всегда позднего вечера, чтобы явиться под кухонное окно и позвать его:

— Эге-ге! Эд!.. Иди играть!

Джо был маленький мальчонка лет 9-и, черноволосый и очень спокойный. Сьюзи же была явно одного возраста с Эдом; волосы у нее были белокурые и вьющиеся. Она носила всегда одно платье все в рюшечках и кружавчиках и следила за тем, чтобы не поставить на нем пятнышка, не испачкать его, в какие бы игры они ни играли.

Эд был неравнодушен к ней.

Не день за днем, а ночь за ночью они играли в прятки в тихой свежести огромного, мрачного кладбища, обращаясь друг к другу вполголоса и потихоньку смеясь между собой. И сейчас Эд вспоминал, до чего же они были спокойными для их детского возраста. Но тщетно старался он вспомнить какие-то другие игры, кроме игры в «кошки-мышки», в которой нужно было дотрагиваться друг до друга. Он был, однако, полностью уверен, что дотрагивался до них, и при этом не мог вспомнить, как это было. Но то, что особенно помнилось, это — лицо Сьюзи, ее улыбка и голос девочки, восклицавшей: «Ой, Эд-ди!»

Позже Эд никогда никому не рассказывал то, о чем он вспоминал. Позднее, это тогда, когда начались неприятности. Все началось с того, что из школы пришли какие-то люди и стали спрашивать, почему Бабушка не посылает его в школу.

Они говорили с ней довольно долго, потом говорили с Эдом, и все это — в какой-то путанице. Эд помнил, как плакала Бабушка, а человек в голубом костюме все показывал ей кучу документов.

Эд не любил вспоминать об этом, так как это было началом конца всего. После прихода этого человека не было больше вечеров у камина, не было больше игр на кладбище, а Эд не видел больше никогда ни Джо, ни Сьюзи.

Этот человек заставил плакать Бабушку, говоря ей о некомпетентности, о небрежности и о какой-то чертовщине, называемой психиатрическим обследованием, только потому, что Эд сдуру рассказал ему, что играет на кладбище и испытывает удовольствие, слушая друзей, которые приходят к Бабушке.

— Если я правильно понимаю, то бедному ребенку понарассказывали столько историй, что ему кажется, что он все это видел сам? — упрекал этот человек Бабушку. — Так больше продолжаться не может, госпожа Моз. Забивать голову ребенку такими патологическими глупостями о покойниках!

— Да они не мертвые! — возражала Бабушка, и Эд никогда ее не видел, несмотря на слезы, такой разгневанной. — Ни для меня, ни для него, ни для кого из их друзей. Я прожила почти всю мою жизнь в этом доме с тех пор, как эта Филиппинская война отняла у меня моего Роберта, и впервые я принимаю кого-то, кто был бы нам столь чужд. Другие же постоянно приходят к нам, и мы делим вместе одну обитель, если можно так сказать. Они не умерли, сударь, и ведут себя как добрые соседи. Для Эда и меня, они, черт возьми, куда более реальные, чем люди подобные вам!

И хоть он перестал задавать ей вопросы и обращался с ней вежливо, с оттенком подчеркнутой любезности, этот человек не слушал Бабушку. Впрочем, все с этого момента казались вежливыми и любезными, даже другие мужчины и одна дама, которые были с ним и которые пришли за Эдом, для того чтобы увезти его на поезде в сиротский дом.

Это был конец. В приюте не было больше цветов каждый день, и хоть Эд был со всех сторон окружен детьми, никто из них не был похож ни на Сьюзи, ни на Джо.

И дети, не более чем взрослые, были с ним не особенно любезны. Они были всего лишь «так себе». Госпожа Вод, директриса, сказала Эду, что ей бы было очень приятно, если бы он смотрел на нее как на маму, и это лучшее, что она могла сделать после того травмирующего опыта, который он пережил.

Эд не понимал, что она хотела сказать и что понимала под «травмирующим опытом», а она ему на этот счет объяснений не дала. Она не хотела также рассказывать ему, что случилось с Бабушкой и почему она никогда не приходит его навестить. И в самом деле, каждый раз, когда он задавал ей вопрос относительно своего прошлого, она заявляла, что ей нечего ему сказать, что для него будет лучшим — это забыть все, что с ним случилось перед тем, как он попал в сиротский дом.

И со временем Эд забывал. С годами ему удалось забыть почти все, и именно поэтому он испытывал такую боль, бередя свою память.

За 2 года своего пребывания в госпитале в Гонолулу большую часть своего времени Эд отдавал тому, чтобы оживить в памяти события. Ему не оставалось ничего другого делать в том лежачем состоянии, в котором пребывал, да и знал он, что, выходя из этого мира, снова захочется в него возвратиться.

Перед тем как отправиться служить в армию и после сиротского дома Эд получил от Бабушки письмо. За всю свою жизнь он получил всего несколько писем, а посему вначале фамилия «Госпожа Хэннэ Моз», как, впрочем, и обратный адрес, написанный на обратной стороне конверта, ничего ему не напомнили.

А вот содержание письма, всего несколько строк, которые были нацарапаны на квадратном листе бумаги, вызвали внезапный поток воспоминаний.

Бабушка отсутствовала, она находилась в «сенатории», как она сама писала, но вот сейчас уже вернулась и «раскрыла» все их махинации, благодаря которым ты оказался «в их лапах». А может быть, Эд хотел вернуться домой…

Ничего более Эд и не желал. Он желал этого отчаянно. Но на нем уже была солдатская форма, и он ждал приказа отбыть, когда получил это письмо. И, конечно, он написал. И написал еще и тогда, когда был далеко, за морями, переслав ей также часть своего жалованья. Иногда приходили Бабушкины ответы. Она ждала его на побывку. Она читала газеты. Сэм Гейтс говорил, что война — это ужасная вещь.

Сэм Гэйтс…

Эд был теперь мужчиной и осозновал, что Сэм Гэйтс был в некотором роде вымышленный персонаж. Но Бабушка продолжала рассказывать об этих вымышленных персонажах: господине Виллисе, госпоже Кассиди, а также о «нескольких новых друзьях», приходивших к ней в дом.

«И уж такое количество свежих цветов сейчас, мой мальчик, — писала Бабушка. — Практически не проходит и дня, чтобы не появлялось огромное количество цветов. Конечно, я уже не такая активная, учитывая, что мне уже перевалило за 76, но тем не менее я продолжаю ходить за цветами».

Письма перестали приходить, когда Эда ранило. И в течение очень долгого периода все прервалось в жизни Эда: для него теперь ничего более не существовало, кроме госпитальной койки, доктора, медсестер, уколов каждые три часа и боли. Вот чем ограничивалась вся жизнь Эда… Именно этим, а также попыткой вернуться к воспоминаниям.

Как-то раз Эд чуть было не рассказал все психиатру, но вовремя сдержался. Это было не то, что можно было рассказать и быть понятым. У Эда и так было достаточно неприятностей, чтобы быть освобожденным от воинской повинности из-за психического расстройства. Произошло уже столько всего, что Эд и не осмеливался питать слишком большие надежды. Потому что Хэннэ Моз, должно быть, уже исполнилось 80 лет, если…

Он получил ответ на свое письмо только за несколько дней до того, как врачи его комиссовали.

«Мой дорогой Эд!» — Все тот же почерк, те же каракули. На таком же квадратном листе бумаги, возможно, из того же блокнота. Ничего не изменилось. Она по-прежнему ждала его и предполагала, что он не отказался от мысли вернуться. Но она хотела сообщить ему довольно забавную вещь. Помнил ли он Старого Гринча, сторожа? Так вот. Старого Гринча сбил зимой грузовик. И с тех пор у него появилась привычка приходить по вечерам вместе с другими, и стал он довольно милым. Но сколько же интересного им надо будет рассказать друг другу, когда Эд вернется… И Эд вернулся.

Через 20 лет после совершенно нового существования Эд возвращался домой. Сначала он провел долгий месяц в Гонолулу, прежде чем отправиться в путь. Месяц, наполненный встречами с новыми людьми и какими-то вещами, абсолютно не связанными с реальной жизнью. Вечера, проведенные в баре, девушка по имени Пэгги и медсестра, которую звали Линда, госпитальный товарищ, который собирался заняться бизнесом и пустить туда деньги, которые они сэкономили от своего жалованья. Но и бар с его стойкой совсем не казался ему таким настоящим, как салон его Бабушки, и Пэгги и Линда абсолютно не были похожи на Сьюзи, и Эд знал, что он никогда не будет заниматься бизнесом.

А на пароходе все разговаривали о России, об инфляции, о проблеме с поисками жилья. Эд слушал, кивал головой и пытался воспроизвести в памяти какие-то фразы Сэма Гэйтса, когда он рассказывал о Старом Эйбе, адвокате из Спринфилда, что в Иллинойсе.

В Сан-Франциско Эд пересел на самолет, предварительно послав на имя госпожи Хэннэ Моз телеграмму, в которой сообщил о своем приезде. Он приземлился на военном аэродроме где-то во второй половине дня, но не успел на автобус, который бы ему позволил успеть прибыть вовремя к обеду после того, как ему оставалось проехать последние 70 км. Он перекусил на придорожном вокзале, потом дошел пешком до соседнего городка, где сел в такси, чтобы на нем и добраться до Бабушки. Эд чувствовал, как весь дрожит, когда вышел из такси, которое остановилось возле дома рядом с кладбищем. Он протянул водителю такси деньги и не попросил сдачи. Он стоял, застыв на месте, пока такси не уехало. Потом собрал все свое мужество и направился к дому, постучал в дверь.

Он глубоко дышал. Дверь открылась, и он оказался дома. Тотчас же почувствовал себя дома, потому что здесь ничего не изменилось, вообще ничего.

Бабушка была все той же Бабушкой. Она стояла на пороге, маленькая, морщинистая и восхитительная. Старая, старая женщина, пытающаяся разглядеть его черты при свете огня, исходящего от камина, и говорящая:

— Неужели… Эд, мой мальчик! Ведь это ты, не правда ли? Забавные штуки проделывает с нами память… Я ждала тебя увидеть еще мальчуганом. Входи, мальчик мой, входи… да не забудь вытереть ноги!

Эд вытер, как всегда, ноги о половик, а потом вошел в салон. В камине горел огонь, и Эд подбросил еще одно полено, прежде чем сесть.

— Ой, как тяжело для моего возраста следить за всем, — сказала Бабушка, садясь перед ним.

— А ты не должна была жить вот так вот, одна…

— Одна? А я и не одна. Ты что, не помнишь господина Виллиса и остальных? А они-то тебя не забыли, скажу я тебе! Они только и говорят о дне, когда ты возвратишся. Сейчас они придут.

— Ты думаешь? — тихо прошептал Эд, глядя на огонь.

— Конечно! Как если бы ты этого не знал, Эд!

— Конечно, конечно. Только я думал…

Бабушка улыбнулась:

— Ладно, я понимаю. Ты дал себя обмануть ничего не понимающим людям. Таких я много встречала в «сенатории», где они меня продержали около 10 лет, пока я не поняла, как с этим покончить. Они мне говорили о духах, о призраках, о галлюцинациях. В конечном счете я перестала с ними дискутировать и заявила им, что они правы. И тогда через какое то время они меня отпустили домой. Я предполагаю, что с тобой случилось что-то подобное в большей или меньшей степени, да такое, что ты не знаешь, чему теперь верить.

— Да, Бабушка, это точно.

— Ну ничего, мой мальчик. Тебе не стоит этого пугаться. Да и за твои легкие тоже не бойся.

— Мои легкие? А как это ты…

— Да они мне письмо прислали. То, что они в нем пишут, может быть правдой, а может и нет. Но как в том смысле, так и в другом, это не имеет значения. Я знаю, что ты не боишься. А если бы ты боялся, ты бы не вернулся, не так ли, Эд?

— Совершенно справедливо, Бабушку. Я для себя решил, что даже если мне осталось и недолго, то мое место все равно здесь. И потом я хотел бы знать раз и навсегда, уж не…

Он не закончил, он ждал, когда она заговорит. Она ограничилась лишь тем, что кивнула в сумерках головой, а потом проговорила:

— Ты скоро не преминешь узнать, в чем дело.

Она улыбнулась ему, и тут же Эд вспомнил с дюжину жестов, интонаций, поступков, которые ему были так знакомы. И как бы все ни повернулось, никто не смог бы теперь помешать тому, что он вернулся к себе домой.

— Господи, я спрашиваю себя, что с ними случилось? — сказала вдруг Бабушка, поднимаясь и направляясь к окну, — Мне кажется, что они здорово опаздывают.

— А ты уверена, что они придут?

Едва он задал этот вопрос, как ему тут же захотелось прикусить себе язык. Но было уже слишком поздно.

Бабушка стремительно повернулась:

— Я в этом уверена. Но, может быть, на твой счет ошиблась. Может быть, это ты не уверен…

— Только не гневайся, Бабушка…

— А я и не гневаюсь! Ой, Эд! Неужели им удалось сломить тебя? Неужели возможно, что ты не помнишь всего?

— Да нет же, я помню! Я все помню, даже Джо и Сьюзи, я помню каждый день свежие цветы, но…

— Да, цветы.

Бабушка посмотрела на него.

— Да, теперь я вижу, что ты помнишь, и от этого мне радостно. Ты будешь ходить за свежими цветами каждый день, не правда ли?

Его взгляд устремился к столу, посреди которого стояла пустая ваза.

— Может быть, это бы помогло тебе, если бы ты сходил за цветами, — сказала она. — Сейчас же. Пока они не пришли.

— Сейчас?

— Да, пожалуйста, Эд.

Не говоря ни слова, он прошел в кухню и вышел через заднюю дверь. Высоко светила луна, и он достаточно хорошо видел, как пройти по аллее до монастырской ограды, за которой простиралось во всем своем серебряном величии ночное кладбище.

Эд не испытывал никакого страха, не чувствовал себя смешным; он вообще ничего не испытывал. Он взобрался по монастырской ограде, игнорируя появившуюся внезапно боль, пронизывающую, где-то под ребрами. Он ступил на гравий между двумя могилами и пустился в путь, полностью руководствуясь своей памятью.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы на только что вырытых могилах. Именно во всем этом крылся секрет, почему его отправил в сумасшедший дом больничный психиатр… А с другой стороны, все это казалось ему естественным и нормальным. Значит, так должно было быть. Он увидел холмик у самого края монастырской ограды. Братская могила. Но все же и тут были цветы, единый букет, который опирался на деревянную табличку.

Эд наклонился, втянул в себя запах свежих цветов, почувствовал упругость срезанных стеблей, когда он взял букет в руки, чтобы высвободить деревянную дощечку. Было полнолуние, и луна хорошо освещала все в округе. Он прочел надпись, сделанную крупными буквами, и очень простую:

ХЭННЭ МОЗ

1870–1949

Хэннэ Моз. Это была Бабушка. А цветы были свежие. Могила была еще свежей, еще и суток не прошло…

Эд повернул обратно. Он возвращался очень медленно. Ему было очень трудно снова перебираться через ограду, не выронив букета, но ему удалось это, несмотря на боль. Он открыл дверь кухни и вошел в салон, где огонь уже почти погас.

Бабушки здесь не было. И тем не менее Эд поставил цветы в вазу. Бабушки здесь не было, и ее друзей тоже. Но это не пугало Эда.

Она, вероятно, вернется. И господин Виллис, и госпожа Кассиди, и Сэм Гэйтс… Они тоже возвратятся, все. Через короткое мгновение, Эд просто в этом уверен, он даже услышал голоса, настойчивые голоса, которые звали его за окном кухни: «Эй, Эд-ди! Выходи!»

Из-за боли в груди, которую очень чувствовал, он, вероятно, не сможет сегодня вечером выйти. Но рано или поздно он это сделает. А они скоро должны прийти.

Эд улыбнулся. И, запрокинув голову на спинку кресла перед камином, удобно устроившись стал их ждать.

 


 

Роберт Блох

Перевод Ж. Кузнецовой

ред. shtorm777.ru