Что будет после смерти

После смерти жизнь — верим или нет?

«Раньше, до того как я стала работать с умирающими, я не верила в жизнь после смерти. Сейчас я верю в нее без тени сомнения». Когда д-р Элизабет Каблер-Росс в 1974году выступила с таким заявлением, она поразила научный мир, и особенно своих коллег-психиатров. На протяжении многих лет она была признанный авторитет во всех аспектах смерти и умирания. Она занималась изучением эмоциональных аспектов смерти, как она воздействует на пациента и его семью, записывала рассказы умирающих и возвратившихся к жизни. Но принимать ли такие рассказы за доказательство существования жизни после смерти?

Удивительно, что некоторые из религиозных деятелей также обрушились на нее. «Уверенность д-ра Каблер-Росс должна быть благосклонно встречена, так как может поддержать слабеющую веру многих христиан, — сказал один священник, — но на меня ее высказывание так не действует». Преподобный Роберт М. Херхолд, священник лютеранской церкви, Калифорния, считает, что д-р Каблер-Росс зашла слишком далеко. Его возражения таковы:

«Жизнь после смерти выходит за рамки научных исследований; она в сфере сверхчувственного, а не чувственного. Если жизнь после смерти может быть эмпирически выверена так, что не оставит и «тени сомнения», тогда, вероятно, не будет большой потребности в вере». Еще один священник доказывает, что «не нужно будет пасхи, если душа возрождается, если жизнь длится». Кажется, критиков в большей степени беспокоит перспектива, что наука докажет существование жизни после смерти и на долю религии мало что останется.

В большей мере неожиданными оказались замечания некоторых психиатров. Они подвергли довольно резкой критике работы всех исследователей, которые собирают и анализируют рассказы людей о встречах со смертью. В основе своей критика сосредотачивается на том, что опыт вернувшихся к жизни после смерти людей, может оказаться простой галлюцинацией. Один из основных критиков, д-р Рассел Нойз-младший, психиатр медицинского факультета Университета штата Айова. Д-р Нойз изучил 114 случаев, когда люди вышли живыми из ситуации почти — встречи со смертью, но не находил, что они свидетельствуют о жизни после смерти.

Д-р Нойз отметил, что ОВТ, о которых сообщают жертвы несчастных случаев и встреч со смертью, могут быть основой «адаптационной схемы нервной системы». Он рассматривает это как «деперсонализацию», а не астральные полеты.

«Деперсонализация может быть почти универсальной реакцией на угрозу для жизни», — говорил он. Внезапное отступление боли, о чем могут свидетельствовать рассказы многих людей, и возникающее ощущение покоя и тишины, говорит д-р Нойз, может оказаться «аварийным механизмом, некой расслабляющей реакцией», чтобы человек не страдал. В отношении рассказов, которые, как кажется, свидетельствуют о жизни после смерти, д-р Нойз согласен с Фрейдом, который считал, что подсознание не может видеть собственного поражения и, столкнувшись с неизбежной смертью, вызывает приятные, успокоительные вымыслы.

Д-р Нойз говорит: «Наша собственная смерть в действительности непредставима, потому мы представляем, что выживем в качестве зрителя. Таким образом, перед лицом смертельной опасности мы обнаруживаем, что человек становится наблюдателем, оградив себя от опасности». Д-р Нойз расценивает религиозную окраску многих рассказов о смерти как галлюцинации, основанные на вере. Такой взгляд разделяют фактически все научно мыслящие критики.


Кажется, что такие аргументы рациональны и основываются на серьезных психиатрических и медицинских теориях. Но они затрагивают в основном только встречи первого рода со смертью, которые основаны на чисто субъективном опыте, возбуждающем научное любопытство, но не требующем научной проверки. К сожалению, встречи первого рода со смертью наиболее известны, их раньше всего начали собирать, и, вероятно, этих встреч больше всего. Но свидетельства встреч второго, третьего и четвертого родов разрушают аргументы критиков, что ОВТ клинической смерти это галлюцинация.

Когда события, которые происходят рядом или в отдалении, воспринимает человек, у которого отсутствует сердцебиение, нет активности биоритмов головного мозга, лишенный сознания, и когда эти события подтверждаются как факт, в таком случае возражения критиков можно считать несостоятельными. Когда кто-либо нутром чувствует, что член семьи или близкий человек в большой опасности или, может быть, умер, и в тот же самый момент человек, о котором идет речь, оказывается в опасной для жизни ситуации, в этом случае критикам надо искать другие аргументы. Когда человек видит, слышит или чувствует паранормальные ощущения, поддающиеся проверке, критикам следует всерьез задаться вопросами, как вообще такие вещи возможны? Может ли сознание отделиться от тела? Есть ли жизнь после смерти? Вероятно, мы сочтем все это правдой, когда исследователи изучат встречи высшего рода со смертью.

Критика другого толка, может быть, более обоснована, направлена против рассказов переживших смерть. Фактически во всех подобного рода рассказах описываются мирные и спокойные ощущения: величественные панорамы, небесная музыка, светящиеся, лучистые создания, встречи с умершими родственниками — в высшей степени прекрасные и желанные ощущения. Не смогут ли эти блистательные рассказы о смерти вдохновить кого-то на совершение самоубийства? Как об этом сказал один психиатр: «Многие эмоционально неуравновешенные или глубоко подавленные люди не решаются покончить жизнь самоубийством, потому как не уверены в том, что их ждет. Если бы они знали, что их ждет прекрасный загробный мир, то действовали бы решительней».

Д-р Роберт Кастенбаум, профессор психологии Массачусетского университета, считает, что это вполне может произойти, если еще не произошло, и думает, что исследования жизни после смерти не успокоят людей, а, напротив, причинят больше страдания и боли. Только когда общество станет понимать, какой эмоциональный и физический дистресс испытывает неизлечимо больной, говорит д-р Кастенбаум, мы изменим свое мнение и решим, что умирание в конечном счете счастливый момент. Точка зрения, что «все хорошо, что хорошо кончается», предполагает, что каждый проходит через определенный момент смерти, говорит д-р Кастенбаум. Эта концепция сомнительна и не сильно согласуется с клиническим опытом.

Некоторые из критиков говорят, что мы располагаем только сообщениями людей, «вернувшихся» после клинической смерти, что же возможно сказать о миллионах миллионов, которые отправились в путешествие без возврата, навсегда? Было ли их путешествие счастливое? Была ли у них возможность возвратиться, от которой они отказались, выбрав более спокойное существование? Досталось ли кому из них пережить ужас ада? Нам это не известно. Как не известно и то, почему только около 15 % людей, переживших клиническую смерть, говорят о своем опыте, большинство же не рассказывают ничего.

Зов временной смерти может коренным образом отличаться от ухода из жизни насовсем, говорит д-р Кастенбаум.

Другие критики опыта «счастливой смерти» отмечают негативные аспекты. Часть их аргументов имеет смысл, остальные бьют мимо цели. Характерно, что эти критики ссылаются на истории, сообщающие о жутких случаях преждевременных захоронений: эксгумированные тела с пригоршнями выдранных в ужасе волос, лица, с застывшим на них невероятным ужасом, стенки деревянных гробов, исцарапанные ногтями в тщетных попытках выбраться. Но при ближайшем рассмотрении критика подобного рода оказывается несостоятельной.

Вспомним три стадии умирания, о которых говорил д-р Рассел Нойз: «Сопротивление, обзор жизни и переход. Ужас погребенных заживо, агония в автокатастрофе или в огне, отчаянная борьба с нераскрывшимся парашютом — все это происходит на стадии «сопротивление», на первом этапе, когда человеческое эго отчаянно старается удержать жизнь. Когда танатологи говорят о мирной смерти, о «счастливой смерти», они имеют в виду конечную стадию — «Переход». Страдание и борьба зачастую предшествуют этой стадии, но занавес опускается именно на третьем этапе».

Д-р Кастенбаум искал случаи подлинно негативного опыта смерти. Он рассказал о медсестре, попавшей в аварию и доставленной в госпиталь с травмой, которая парализовала ее и лишила голоса, хотя она была способна слышать звуки и голоса.

Д-р Кастенбаум рассказывает:

«С этой все кончено, – послышался голос, — пошли за следующими». Медсестре стало понятно, что это именно ее приняли за мертвую. Как она отреагировала? «Я была в ярости — настоящей ярости! Я вовсе не собиралась оставаться для них мертвой». Она решила пройти через невидимую границу, отделяющую жизнь от смерти. Собрав все силы, она в конце концов смогла привлечь к себе внимание еле заметными движениями и слабыми звуками. «Про себя я кричала: «Я еще не умерла, подонки». Я не уверена, дошло ли это до них, но какие-то звуки раздались, и я не переставала двигаться и говорить, пока не убедила их, что я не мертвая».

Д-р Кастенбаум привел этот рассказ как «опыт женщины, абсолютно отличный от случаев, которые предлагают д-р Каблер-Росс и д-р Моуди. Она была «достаточно мертва», чтобы принять ее за покойницу, и пережила критический период — станут или не станут заниматься ею. Но она не парила над своим телом, счастливо и с удивлением поглядывая вниз. Она не противилась усилиям возвратить ее к жизни и не ощущала, что райская тишина нарушается безжалостными врачами. Эта женщина хотела жить, и она сделала все, от нее зависящее, чтобы вернуться к жизни, глубоко травмированная смертным приговором».

Этот случай никоим образом не влияет на гипотезу «счастливой смерти» или значимость опыта выхода из тела. Получившая травму женщина страдала от так называемой «социальной смерти», когда человека принимают за мертвого, хотя биологические факты могут противоречить этому. Опыт медсестры явно имеет отношение к стадии «Сопротивления». В поисках свидетельств, которые могут опровергнуть гипотезу «счастливой смерти», исследователи должны тщательно различать стадии умирания. Больше того, факт, что многие испытывают краткий период «Перехода» перед смертью, может остаться неотмеченным медиками, не следящими за длительными недомоганиями безнадежно больных. Мысль, что жизнь кончается моментом счастья, никогда не окажет влияния на то, как общество рассматривает уход за хронически больными, медленно умирающими пациентами.

Остается в силе один вид критики, что распространение рассказов о «счастливой смерти» может подтолкнуть людей совершать самоубийство. Вероятно, это смогло бы помочь выяснить, дает ли смерть самоубийцы тот же опыт, что обычная или клиническая смерть. Если опыт тот же самый, для некоторых самоубийство может показаться легким уходом от их проблем. С другой стороны, если обычная или клиническая смерть приводит к мирному исходу, то смерть по своей воле может оказаться путешествием в ад — в этом случае самоубийство будет выглядеть не столь привлекательным.

К сожалению, свидетельства которые у нас имеются противоречивы. Многие религии самоубийство строжайше запрещают, как исключение существуют некоторые восточные секты, разрешающие самоубийство в качестве протеста против социальной или моральной несправедливости. Наказание за самоубийство варьируется от вечного проклятья и горения в аду, одиночества в царстве снега и ледяного ветра до перевоплощения в зверином облике. Ни одно из наказаний не выглядит легким и любое способно помешать расстаться с жизнью.

Наши теперешние знания о ментальных нарушениях изменяют традиционное видение самоубийства. Многие религии считают, что человек, доведенный до крайности и лишающий себя жизни, неуравновешен по определению и потому не способен отвечать за свои действия; он не может быть обречен на вечный ад.

Этот аргумент человечен и дает возможность успокоить родственников самоубийц.

В этом неоднозначном и спорном вопросе-опыте смерти путем добровольного ухода из жизни — мы обладаем одним бесспорным фактом: судя по литературе о встречах со смертью, все вернувшиеся к жизни, отрицают самоубийство как способ попасть на тот свет. Возвратились ли они к жизни в результате усилия врачей или из чувства долга перед близкими, они твердо знали, что самоубийство табу, такой путь запрещен.

Часть тех, кто вернулся к жизни, утверждают, что, находясь в состоянии — вне тела, они обрели знание, что самоубийство презираемый акт и влечет за собой суровое наказание. Один человек рассказывал д-у Моуди:

«Когда я был там, я почувствовал, что две вещи абсолютно запретны для меня: убить себя или убить другого человека… Совершая самоубийство, я бросаю Богу в лицо его дар… Убив кого-то, я нарушаю заповеди Бога».

Женщина, которую возвратили к жизни после того как она приняла смертельную дозу снотворного, рассказывает:

«У меня было явное ощущение (пока ее приводили в себя), что я сделала что-то ужасное. Не по общественным нормам, а по высшим. Я была до такой степени уверена в этом, что отчаянно хотела вернуться в тело и жить».

Д-р Моуди — один из немногих исследователей, рассматривавших самоубийство, но даже его работа в этой области отрывочна, основывается на нескольких случаях. Но д-р Моуди пришел к выводу, что если существует какое-то различия встреч со смертью по причине самоубийства или по другим причинам, то она в следующем: естественная смерть отличается ощущением успокоенности и чувством: «все правильно, это завершение моей судьбы», в то время как самоубийство характеризуется смешанными чувствами, беспокойством и очень определенным ощущением, что «это неправильно, мне следует возвратиться и дождаться своей смерти».

Эта информация именно в таком виде — все, что у нас есть на сегодня. Однако этого может быть достаточно, чтобы удержать людей от попыток проникнуть в загробный мир раньше времени.

 


 

А.Ландсберг, Ч.Файе

ред. shtorm777.ru